НАДО БЫТЬ ЧЕСТНЫМ Константин Симонов был замечательным поэтом. Он до войны ни разу не видел Мадрида. Да и в Одессе, как мне кажется, не бывал. Но однажды взял и написал: «Вы в похожей на Мадрид Одессе». Теперь те одесситы, которые читали его стихи, показывая приезжим свой город, обязательно говорили: - Это похоже на Мадрид. Сам Симонов заметил это. - А кто такой сам Симонов? – останавливался проходящий мимо одессит. - Как вы не знаете? Это любовник Валентины Серовой. - Да? А кто такая эта Серова? Тот одессит, который читал Симонова, наклонялся к уху прохожего и, озираясь по сторонам, шептал: - Серова – это любовница Сталина. - Что вы говорите? Теперь я вижу, Одесса таки да похожа на Мадрид. А как же иначе? Оперный театр, прямо как в Мадриде. Филармония точно такая, как в Мадриде. Гостиница «Красная» - один к одному. Потемкинская лестница – дважды два. Приморский бульвар, улицу Пушкинскую, Воронцовский дворец, Пассаж на Дерибасовской, улицу Правянскую за баней под мостом, дом ученых, Атлантов в тупике имени Гоголя – все это одесские градостроители заимствовали у старых испанских архитекторов. Однако наши перенимали у ихних висячие балкончики с финтифлюшками и мальчиков, писающих в общественных местах, еще в доисторические времена. - Что вы говорите такое - «в доисторические»? Одессе только недавно исполнилось сто лет. - Какие сто лет? Это по еврейскому календарю сто лет, да? Ну конечно, у них и земному шару меньше шести тысяч лет. Вы этому верите? Знаете, кто жил шесть тысяч лет назад? Македонский. - Да! Вот это новость. А какой Македонский? Дедушка Изи Македонского? Одним словом, все построенное в прошлом веке, похоже на Мадрид. В наше время строят такие дома, как в Жмеринке и в Бердичеве. - А что вы имеете против Бердичева? Он что, в борщ вам сделал то, что мальчик с фонтанчика? Между прочим, там венчался Бальзак. - Я плохо слышу, но, по-моему, Спивак венчался в Кишиневе. - Вы такой темный, что с вами не интересно разговаривать. - После таких слов, я сам не буду с вами разговаривать. Да, в прошлом веки дома строились так, что в них приятно было войти, а не только выйти. Возьмем, к примеру, Дом ученых. Его построил какой-то граф Толстой. У нас, что ни Толстой – то граф, как у них Монтекристо. Мраморная лестница, стеклянный потолок, полы из красного дерева, стены из зеленого малахита. А гостиница Лондонская? А дом, где аптека Гаевского? Зеркала начинаются в подвалах, а заканчиваются на чердаке. Не хочешь на себя смотреть, а посмотришь. Ну и рожа! А памятники какие ставили? Бронзовый Пушкин был на себя похож больше, чем живой. А Воронцов? Глянешь на монумент – и сразу вспомнишь слова того же Александра Сергеевича: «Полуподлец, полуневежда». Надо же. Интересно, что бы он сказал о наших руководителях А мосты какие возводили! Тот же Сабанеев. Или мост на улице Розы Люксембург, или на улице Жуковского. Правда, по части мостов и сейчас сохранились большие мастера. Взять хотя бы Тещин мост. Его построили недавно, а он тоже ничего. Не обращайте внимания на название. Тещин. Ну и что? Он мог бы запросто называться мостом Ватерлоо. Было бы непонятно, но красиво. Не хуже, чем Люстдорф. Одесситы любят, когда непонятно но красиво. Ланжерон. Вы что- нибудь понимаете? Зато, как красиво! С названием «Тещин» немножко подкачали. Уж лучше бы назвали – Бруклинский. Это к Одессе подошло бы даже больше, чем Ватерлоо. Как никак, смахивает на еврейскую фамилию – Моня Бруклин. Однако небесная арка над похожей на Мадрид канавой возникла не затем, чтобы украсить наш город. Зачем нужна была первому секретарю обкома партии товарищу Синице красота? При нем дома в городе строили толстые и голые, как бабы в бане Исааковича. А памятники, так те походили на самого Синицу, словно все матросы, поднявшие восстание на броненосце «Потемкин», были его близкими родственниками. И вдруг, на тебе – мост там, где почти никто не ходит. Да еще такой красивый, как персональная дача на шестнадцатой станции. Но одесситы не удивлялись. Они все понимали. Они знали, что живи синицына теща в другом месте, а не в тупике Гоголя, а сам градоначальник располагайся на Пересыпи, а не на Приморском бульваре, никогда бы не появилось излишество, соединившее эти районы. Теперь простым одесситам стало гораздо проще. Первый секретарь шел к теще на блины с красной, цвета нашего знамени, икрой по новому мосту, а не ехал через весь центр, где на это время перекрывалось движение и перебрасывались с других мест гаишники. Так что все делалось во благо простых граждан. И в благодарность за постоянную заботу назвали мост Тещиным. Он возник по одну сторону Воронцовского дворца, а по другую, со стороны бульвара, почти в то же время исчез ажурный забор, отлитый когда-то по заказу самого петербургского наместника. И тут одесситы тоже догадались, где собака зарыта. Особенно, когда вышло постановление партийной организации о средневековых заборах, которые надо вынести за городскую черту. Они даже знали, куда вынесли графское чугунное литье, которое простояло на бульваре целое столетие по еврейскому календарю, а вместе с ним и двух мраморных львов, охранявших особняк Воронцова. Через много лет граждане Одессы убедились, что они таки да были правы, когда предположили, будто все эти, нарушающие архитектурный ансамбль современного города излишества отвезли на дачу Синицы. Давно забыто в городе и имя, и отчество того самого Синицы. Когда бы не птичья фамилия, мало бы кто помнил в Одессе, как назывался этот секретарь. Пожалуй, из всех их на Дерибасовской вам назовут сегодня только его да Козыря, которого запомнили потому, что больно картежной была у него фамилия. Раньше по этому поводу даже шутили: «На Одессу брошен последний козырь». А уж председателей горисполкома так тех будто и в природе не существовало. Впрочем, одного из них я запомнил. Это Костя Симоненко. При нем Одесса и вовсе стала похожа на Мадрид. Все дома на улице Пушкинской он выкрасил в различные цвета. Его за это чуть не сняли с работы. Если бы Симоненко вовремя не похвалил в газете «Правда» мой друг Гриша Поженян, тому бы пришлось туго. До Симоненко председателем горисполкома был человек, фамилию которого одесситы и не пытались запомнить. Фамилию забыли, а прозвище помнят. У моих друзей с ним произошла забавная история. Случилось это лет двадцать пять назад. Постойте, постойте, сколько лет сейчас Пашке, сыну Валеры Кузнецова ну да, тридцать лет. Ну, значит, это было двадцать девять лет назад. А кажется, будто только вчера. Взяла Валя, жена Валеры, на руки годовалого Пашку, который сейчас играет на скрипочке в варьете на Жуковской площади, и пошла в горисполком. Три дня она простояла перед кабинетом председателя, на четвертый ее пустили во внутрь. Хозяин даже не поднял головы, только махнул рукой, мол, рассказывай. - Так-то и так-то, - говорит Валя, - значит, имеется у меня трое детей. Проживаем все мы на десяти квадратных метрах. На том свете, не про нас с вами будет сказано, займем места гораздо больше. А еще, мы с мужем работаем в зверинце. Нам на дрессировку дали льва Аргишти и медведя Рамсеса. Звери тоже проживают с нами. Председатель оторвал от бумаги свой взгляд и бесцветными глазами посмотрел на Валю. - Ничего у тебя не получится. – Произнес он. Вот уж, действительно полуподлец, полуневежда. Впрочем, почему полу? – Прописывай к себе хоть слона и бегемота, ничего не дам. - Ах, так! – сказала Валя. – Я тебе сейчас покажу слона и бегемота. Пашку она кладет на длинный стол, и он тут же писает на подшивку газеты «Правда», а сама хватает графин с водой и угрожающе двигается на градоначальника. Он, видимо, оказался из робкого десятка или даже сотни, если вспомнит черносотенцев. Других в крупные начальники не брали. И вот этот председатель, понимая, что сейчас произойдет, наверняка, делает в штаны то же самое, что Пашка на подшивку «Правды». А может быть начальник оконфузился и более серьезно. Как бы там ни было, мэр выскользнул в дверь, широко расставляя ноги, пробежал приемную и пустился по коридору в сторону ватерклозета. Изумленные посетители застыли в немой сцене и стали свидетелями того, как разъяренная женщина гналась за высоким начальством с современным оружием пролетариата – графином. Председатель заперся в туалете. А исполнительный комитет в полном составе усмирял мать троих детей, доведенную до отчаянья. У Валерки были бы серьезные неприятности, если бы история эта не получила широкой огласки. Однако квартиру ему тогда все-таки не выдали. А председатель на своем месте долго не продержался. В обкоме его теперь иначе не называли, чем «Этотзасранец». Смотри, фамилию забыл, а кликуху запомнил. Вот что значит получил, хотя и неполное, но одесское воспитание. После «Этогозасранца» председателем стал Костя Симоненко. И вот несколько лет спустя, Гриша Поженян пишет ему записку: «Было бы справедливо, если бы мой брат (он имел ввиду, что все люди братья, не считая Васи Аксенова, с которым накануне поругался), наконец получил бы приличную квартиру.» А письмо написал Григорий Михайлович после того, как спас Симоненко от дружеской партийной кары. Через месяц после письма Валера получил ордер на немыслимую хату. Сто двадцать квадратно-гнездовых метра, а кубических так все шестьсот. Дом его стоит на бывшей Чижикова неподалеку от дворика, в котором вырос Корней Чуковский, которого жильцы путают с Корнейчуком. А до Черного моря от Валеры пятнадцать минут ходьбы, даже если пропустить в будке напротив оперетты кружку пива. Господи, сколько моих друзей ночевало в одной из многочисленных, похожих на спортзал, комнат Валерки. И все посвящали ему стихи. Наверное, соберется на целый сборник. Натан Злотников, Булат Окуджава, Кирилл Ковальджи, Феликс Чуев, Стасик Рассадин, Олег Попцов, Григорий Виеру, Гено Каландия. Попцов, посидев как-то полчаса за столом у Валеры, сказал: -У меня такое чувство, что я здесь уже месяц. Уезжая, он скажет, что месяц пролетел, как один день. И действительно, за месяц в этом доме происходит столько, сколько в другом случается за год. Если же меня тут нету год, то здесь перелистывается целая жизнь. То Валера на своей яхте отправляется в Грецию, подумать – в Грецию, как в Крыжановку, и чуть не тонет в Эгейском море. То ему предлагают быть капитаном шикарной яхты, и возить паломников в Иерусалим. Он вытащил меня на переговоры об этом в штаб потомков одесских дворян. Советская власть научила их собираться в кружки и ячейки. Подтянутые, вежливые недавние комсомольцы в форме белогвардейских офицеров разыгрывали спектакль, второе действие которого началось после семидесятилетнего антракта. Князь с огромным крестом на волосатой груди оказался великолепным виолончелистом. Справа от него сидел настоятель Новоафонского монастыря, похожий на Иисуса не во время распятия, а когда он еще хорошо выглядел. -Я вам не подойду. – Сказал Валера, как на партсобрании. – У меня папа был евреем. -Ну и что? – сказал князь. – Мы пошлем тебя туда по матери. А недавно Валеркину парусную лодку, названную в честь Пашки, напрудившего в горисполкоме на подшивку газеты «Правда», и Петьки, делавшего то же самое под всеми деревьями Канатной улицы, где они раньше жили, яхту святых Павла и Петра зафрахтовал чудный грузин, чтобы возить чай из Сухуми. -Вот сейчас, через пятнадцать минут он должен придти, я тебя с ним познакомлю. И вот он уже стоит в дверях с запотевшей бутылкой «Абсолюта» и тортом невообразимой величины. Не выпуская подарков из рук, грузин обнимает Валеру, и я слышу его голос: -Ну почему ты не грузин? Мы бы тебя выбрали вместо Шиварднадзе. Он видит в комнате меня и, не разжимая объятий, говорит Валерке: -Ущипни меня. Я сплу или не сплу? Рудолф, только не говори, что это не ты. -Это я, Роланди, Я! – кричу я с грузинским акцентом. Мой друг Роланди, шофер дома творчества писателей в Пицунде, который каждый сентябрь встречал меня в Сочи с таким большим букетом цветов, как этот торт. Последний раз мы с ним виделись десять лет назад. -Ты уезжаешь из Грузии, и не видел Гегского водопада, – сказал тогда Роланди, будто чувствуя, что я на Кавказе последний раз. – Да он – лучшее место в мире. Завтра же туда поедем. И вот я, моя жена, мой шестилетний внук Алик и поэт Натан Злотников отправляемся на роландовской «Волге» в горы. Раньше иномарок почти не было и «Волга» даже в Грузии считалась – высший класс. Едем мы пока что в сторону озера Рица, куда ведет один сплошной поворот. Роланди включил веселую грузинскую музыку. Ах, если б ты понимал эти слова, - говорит он, - ты бы все время плакал! Я и так чуть не плачу, потому что машина поворачивает сама, а Роланди танцует лезгинку то левой, то правой рукой. Вместе с рукою в зеркале видно, как танцуют его рот и глаза. Но вот кончается асфальт, и над пропастью протянулись два бревна, как раз на ширине «волговских» колес. Руки Роланди прекращают танец, но все остальное продолжает его. «Волга» сворачивает, и как канатоходец под куполом цирка, медленно едет по бревнам. Да, этот номер нужно исполнять под туш. Но без меня, моей жены, моего внука и моего друга Натана. Желательно, чтобы и за рулем был не Роланди. Дальше мы едем по наклонной плоскости, и камни от наших колес летят в глубокую пропасть. Затылок у Натана становится мокрым. Все мы молчим. И только Роланди трещит без остановки. -Ты будешь смеяться, но даже товарищ Сталин там не бывал. Не имел такого шофера, как я. Я не смеюсь, я понимаю товарища Сталина. -Нэ волнуйся. Еще километров пять-десять, а там рукой подать. Ты будешь смеяться, но даже товарищ Шеварднадзэ там тожи нэ бывал. Товарища Шеварднадзе я тоже понимаю. Внизу огромные скалы кажутся мелкой галькой. Машина уже наклонилась в ту сторону градусов на двадцать пять. Что касается градусов, то они выражаются не только в наклоне нашего движущегося средства. Не нужно обладать особо тонким обонянием, чтобы почувствовать, что в спокойном дыхании нашего водителя присутствует легкий аромат чачи, крепость которой, как известно, тоже выражается в градусах. Своими опасениями я делюсь с Роланди. -Для равновесия, – говорит он. – Градусы туда, градусы сюда. Ничего не будет – это «Изабелла». Ее обожает английская королева. Каждый год мы посылаем ей целую бочку. Списываем за счет наглядной агитации. И вот наконец-то мы у знаменитого водопада. Действительно, красота потрясающая. Там, внизу, уже октябрь, а здесь цветут жасмин и сирень. Но даже они пахнут «Изабеллой». Или мне это кажется. Травой и кустами взрывается каждый камень. А над ними выдвигается из скалы ледяная арка Гегского водопада, как козырек грузинской кепки. Это великолепие захватило всех. Роланди забыл, что в багажнике шашлыки. Он угощает нас Гегским водопадом. Прозрачная крыша розовеет вечерним небом над ней. С ее расщелины льется розовая вода. Брызгами наполнено весеннее пространство. С горы на гору переползает радуга. -Ты видишь, какие они дураки? – спрашивает Роланди, и эхо его голоса отзывается в ущельях. -Кто? – спрашивает уже мое эхо. -Да эти Сталин и Шиварднадзе. Не были здесь. Грузин – не грузин, если он не войдет в магазин «Вино», не оглянется на блондинку и не увидит Гегский водопад. И вдруг, о ужас! -Вай, кого я вижу? Вот это встреча! Оказывается, свою компанию привез сюда школьный товарищ Роланди – Давид. Открываются багажники, достается вино, которое любит американский президент, и мы «его туда ему посылаем. Списываем за счет расходов на интернациональные мероприятия». Думаю, что президенту хватило бы на год того, что выпивают пассажиры двух «Волг» на крыше абхазского мира. Румянятся угли гратаря. Тускнеет козырек Гегской кепки. И вместе с ним мрачнею я, думая об обратной дороге. -Слушай, Рудольф, почему у тебя такой вид, как будто ты понял слова той грузинской песни? Обратно глубокой ночью мы едем на двух машинах. Магнитофон молчит, так как поет сам Роланди. Ему кажется, что, если он будет петь громче, то я пойму слова, поэтому он орет во все горло. Иногда нас догоняет голос Давида, который едет сзади: «Нанина!». А я думаю только об одном – попадем ли мы в темноте на те злополучные бревна. И вот мы уже на трассе озеро Рица – Пицунда. Теперь ничего не страшно, даже штопор, по которому мы сползаем вниз к Черному морю. Как много ночных ресторанов по дороге. Оказывается, грузинские вина любили Хэменгуэй, Битлзы и Голда Мейер. И опять тормозит Роланди. Останавливает машину и Давид. -Ты не забыл положить в права сто рублей? На. Я уже достал и для тебя. -Зачем? – высовываюсь я из кабины. -ГАИ тоже хочет кушать. Если выпил мало, можно пятьдесят. Столько, сколько я, – положено сто. -Брось валять дурака, Роланди, - советую я. – Ты выглядишь на пятьдесят. -Рудольф! – кричит он, почему-то поднимая правую руку вверх. – Нужно быть честным. Проехав совсем немного, мы, действительно, встречаем гаишника. Он нас не останавливает, но Роланди, делая изящный зигзаг, паркуется возле него. Затем он выходит, и они начинают так кричать, словно река Бзыбь приняла тающие в горах снега. Внезапно прервав крик, они обнимаются, и постовой шепчет в ухо Раланди так, чтобы мы слышали: -Вижу, вижу, у тебя замечательные гости. Вези их осторожно. – Он наклоняется и машет нам рукой. – Возле озера Инкит не сбей Гурами. Он там дежурит. -Какого Гурами? -Того сержанта, которого ты обещал нечаянно сбить. -А-а-а, мы с ним давно помирились. Роланди садится в машину, сигналит, и мы трогаемся дальше. -Хороший человек, - говорит он, когда мы отъезжаем. – Абсолютно не грузин, но очень хороший. И вот мы сидим за Валеркиным столом. Первая рюмка за встречу. Вторая за грузин. Мы настаиваем. Третья за евреев. Он настаивает. Четвертая за русских. Абсолютно не грузины, но тоже много хороших. -А еще давайте выпьем за абхазцев. Тоже народ. – Грустно улыбается Роланди. - Как? И это говоришь ты? И мы узнаем, что года через два после нашей последней встречи двое абхазцев положили на землю детей Роланди и, забавляясь, дали очередь из автоматов нал их головами. А другие абхазцы спасли их и, рискуя жизнью, отвезли в безопасное место. Прощаясь, один из них выгреб все деньги, которые были у него в кармане. -На, Роланди, больше у меня нет. Остальные поступили так же. - Тоже народ, – повторил Роланди, наливая новую рюмку. - Помнишь озеро Инкит? Мы там еще шашлыки ели. Ты, твой Поженян, мой друг абхазец Чинчор и я. В этом озере абхазцы топили грузин, а грузины абхазцев. Давай выпьем и за тех и за других. Мы выпили и все поцеловались. Потому что живы. Потому что нас не коснулась эта повальная ненависть. Потому что я плакал, когда русские убивали грузин и когда чиченцы убивали русских, и когда азербайджанцы убивали армян. Когда рушилась Вавилонская башня, которую все мы строили. Наверное, и сейчас на глазах моих были слезы, потому что Роланди захотел, чтобы я вспомнил что-то приятное. -А помнишь, - сказал он, - как мы ездили на Гегский водопад? И я вспомнил этот грузинский козырек, закрывающий от жгучего солнца жасмин и сирень. Как висели мы над пропастью, и моя жена так прижимала к себе внука Алика, что на его теле, хотя он уже десять лет живет в Америке, проступают пятна, похожие на родимые. Родимые пятна моей сумасшедшей родины.