ПИРОЖКИ С ПОВИДЛОМ Ицкерий по фамилии Учитель всегда хотел кушать, особенно зимой. Встретишь его, бывало, на Дерибасовской, не успеешь поздороваться, как он говорит: - Ссслушай, старик, здесь за углом пи-пирожки с повидлом. Пе-первый сорт. Не угостишь? Иногда он забывал, что вы уже виделись, и дважды, а то и трижды приставал со своими пирожками. Но, если ему напоминали, густо краснел и извинялся. - Аааа я-то думаю, где я тебя сегодня видел? Ну ладно, ииизвини. Боольше не за-заикнусь. Заикался он так, будто сам себя передразнивал. И что интересно, разговаривая с ним, все начинали заикаться. - Здо-здорово, Изя. Хочешь пирожок с по-повидлом? - Че-чего дразнишься? Ко-конечно, хочу. Воот здесь продают, за уууглом. Мало того, что Ицкерий заикался, он еще был невероятно рыжим, рыжим, как тыква, пирожки с которой он особенно любил, но их продавали в Одессе редко. Комплексов у него никаких не было. И заикался он, и рыжим был как-то отчаянно весело. Даже в самые трескучие морозы ходил без шапки. Шапка на нем горела. Это была копна волос, и ее видели издали те, кто захочет ему купить пирожок за четыре копейки. В те времена он входил в юношескую сборную Одессы по баскетболу и с любого угла спортплощадки попадал мячом в корзину. Особенно на спор, на пирожок с повидлом. Летом тело его покрывалось миллиардами веснушек. Будто загорал он сквозь сито , через которое сеяли муку для тех самых пирожков . Слезал первый слой кожи , а на втором веснушек оказывалось еще больше . А уж третий слой был одной сплошной рыжей веснушкой . Целыми днями Изя сидел на Ланжероне , так как нигде не работал . Отовсюду его несмотря на значок мастера спорта выгоняли. Из института выгнали и написали " За моральное разложение". Такая формулировка очень обидела Изю. - Понимаешь, - рассказывал он мне, - принимает ууу меня эк-экзамен мооолодая ууучилка. Билет попался трууудный. Скажи, ну как можно заапомнить триста кооостей ? Череп, большая берцовая, тазобедренная - кууда ни шло . А ведь их е-еще двести девяносто семь! "Костей, - говорит учиха, - вы не знаете. Ну лааадно. Воон на стенде ииизображен орган. Чччто это та-такое? Ответите поставлю Уууд." Поосмотрел я, вроде знакомая штука. Но на всякий пожарный, говорю: "Точно вам не скажу, но, кааажется, женский поооловой". Оона в истерику. Это оооказалось ууухо в разрезе. Вот фашисты - ухо режут. И выыгоняют за раз-разложение. Наоборот, рааазве раазвратник перепутает? На Ланжероне Ицкерий был как второе солнышко. Если случалось, что не приходил он, вроде даже пасмурно было на пляже. Сидит на песке бывало, подогнув под себя ноги, и дуется в карты целый день. Конечно, на пирожки с повидлом. А если проигрывает, все равно голодным не остается. - Пооошли, - говорит, - чуувихи из сто-столицы прилетели. Доочки кааких-то начальников. Жраатва, каак в спецмаагазине. Один Ицкерий кормиться на пляже не любит, и я иду с ним. - Ззздравствуйте, де-девочки, - привычно начинает он отработанный свой вариант. - Приятного аааппетита! - Спасибо, - смеются девчонки. - Ааа воот и непраавильно отвечаете, - делается очень серьезным Изя. - Ааа каак нужно? - заикаются уже девчонки. - Ааа нужно говорить - куушайте, поожалуйста, с наами. - Пожалуйста. -Придвигаются друг к дружке, освобождая место, девчонки. Изя падает на свободное место, как баба, вколачивающая сваи. - Неее откажемся. - Вроде бы неохотно соглашается он и указывает мне на место рядом. - При-присаживайся. Просют. Я успеваю съесть только один помидор, а Изя уже умял полстола или вернее полпокрывала расстеленного на песке. Кажется, будто у него два рта. Одним он не перестает заикаться, рассказывать что-то смешное, другим есть также весело, как и заикается, как и пылает его рыжее тело, похожее на хорошо начищенную керосиновую лампу, пламя которой шевелится от морского ветра. Он - бог этого пляжа. За столом он принимает очередную жертву, милуя тех, кто ее приносит, своим расположением. За лето Ицкерий поправляется на пять килограммов. К августу его знает весь пляж. И незачем уже подсказывать, что нужно отвечать, когда он желает приятного аппетита. Все сами кричат: - Иди к нам, Ицкерий! Мы садимся обедать. - Ничего, если нас трое? - обнимает он меня и еще кого-нибудь. - Ничего. Идите. Всем хватит. И в развалочку мы идем к Валюхе, буфетчице из вагон-ресторана "Одесса-Киев" или к Оле, дочке ленинградского секретаря, или к Тане, внучке Кагановича, если она не врет. А однажды Ицкерий приехал на пляж на мотоцикле. Никто не удивился, так как лошадь у милиционера он уже одалживал. Изя даже обиделся. Он представлял себе, какой будет на пляже бэмц, когда он лихо развернется у самой воды. А тут подошел к нему только я. - Увел, что ли? - покрутил я зеркальце на руле. - Ты что, чо-чокнутый? Я работаю мотоциклистом на гоооризонтальной ссстене. - Может быть на вертикальной? - неуверенно спросил я. - Ну да, ссснизу верх, - показал он рукой,- играю со сссмертью. - На пирожок с повидлом? - Ой, Изя, покатай. - Подошла к нам Валя. - Что заза ввопрос? Сссадись сзади. Я тебя с веветерком. - Только здесь, над пляжем, а то я в купальнике. Сначала Ицкерий, действительно ехал по аллее. Но потом он, наклонившись вперед, повернул ручку газа. Проскочив несколько улиц, мотоцикл пулей вылетел на расфуфыренную воскресную Дерибасовскую. - Сема, смотри, они уже едут по городу раздетые. - Ну и что? Это отстали от колонны. - Какая колонна? Сегодня не праздник. - У них всегда праздник. Наверное, День рыбака. - Какого Рыбака? Натана? Он же еврей. Причем здесь голая баба? - У тебя на уме одно неприличное. Аллегории ты не понимаешь. Это русалка. Оперу Глинки видела? Или рыбачка Соня. Костя катает Сонечку на мотоцикле. Что она летом должна быть в норковой шубе? - Когда у них была рыба, они возили шаланды полные кефали. Ушла рыба в Турцию, и они возят Соню. - А что, она нивроку. - Отвернись, похабник. А рыбачка колотила по широкой спине Ицкерия загорелыми кулочками. - Ва-валюха, кккончай драться. Не ще-щекотись, а то стану и скажу что мо-мотор зззаглох.- Перекрикивал Изя гул двигателя, который тоже заикался. После этого случая никто не хотел прокатиться на его мотоцикле, да он больше и не приезжал на нем. Наверное, отобрали машину за моральное разложение. А на пляже его по прежнему любили и звали на обед. - Изя, бери своих. Иди к нам. Мы кушать будем. - А что ууу вас сегодня в ме-меню? - подходил Ицкерий со мной к внучке, если не врет Кагоновича. - По-послушай, Та-татьяна, - молча есть Ицкерий не любил, он отрабатывал стол, - при-привози в ссследующем году до-дочку Вооорошилова или Микояна. Кккто кккрасивше. Внучка, если не врет, Кагановича смеется. - Привезу все политбюро, выбирай сам. - Давай. Только без родителей. Вождей не надо. - Делался серьезным Изя, представляя себе, как сидит он на Ланжероне посредине. А вокруг в обнимочку Хрущев и Маленков, Берия и Молотов. А сбоку примкнул к ним Шепилов. У нас в Одессе хорошее воображение. Если бы Голливуд открыл в Одессе свой филиал, мы бы им такое наснимали. Еще тогда после трофейных фильмов. Ицкерий только говорит о вождях, а я уже вижу, как с портретов возле обкома на Куликовском поле, у нас такое тоже было между вокзалом и первой станцией Большого фонтана, сходят, еще не ставшие врагами народа, слуги народа. Вот они спускаются на Ланжерон и, на ходу снимая верхнюю одежду, остаются в длинных трусах и белых кепочках. Незагорелые животы их свисают, ручки и ножки непропорционально тоненькие. Хорошо еще, что Сталина с ними нет, недавно скончался. С его фигурой на одесском пляже делать нечего. Подходят вожди к Изе и Хрущев просит: - Рыжий, мать твою так, посторожи одежду. - Оооо охотно, ооо о чем речь! И вот они плывут вдоль берега в революцию, как сказал Маяковский, дальше. А потом выходят на берег и садятся вокруг Изи, как он это уже представлял. Происходит исторический момент. Одесский секретарь Синица собственоручно подносит спецпродукты. Чего тут только нет. Ицкерий открывает кастрюлю и лезет в нее поворешкой. Это паюсная икра. Несмотря на косые взгляды руководителей партии Изя начинает ее наворачивать. Блестят очки Молотова. Сверкает на солнце пенсне Берия. - Что же это ты, батенька, - делает замечание Изе Молотов почему-то интонацией Ленина, - икогочку, того, поварешкой? Даже бугжуи до Великой Октябрьской Социалистической революции такого себе не позволяли. - А на каком аааосновании,- отвечает ему Ицкерий,- вы, Вячеслав Михайлович на нааашем Лан-ланжероне позволяете се-себе делать мине за-замечание? Когда вы це-целовались с Ри- Риббентропом(Изя поворачивается ко мне. "Поцелуй двух Иуд" Подмигивает он мне.), Таак вот, кооогда вы с ним це-целовались перед Великой Отееечественной, я же вам неее мешал. Иии паапа, мой пааапа, который поогиб на фронте, помааалкивал. - Лаврентий Павлович, а Лаврентий Павлович, - переходит Молотов на интонацию Сталина, - не ви ли мне рассказывали, как один политический заика пэрэпутал, а надо проверить нэ умишленно ли, наше пролетарское ухо с органом, который импэриалистическая желтая пресса изображает только в порнографических изданиях? - А мабуть вин троцкист? - спрашивает Никита Сергеевич, укладывая отдельно взятые икринки на толстый слой розового сала... Уже кончался август. Нужно было наесться впрок, на всю зиму. Пирожки с повидлом - не еда. Особенно, если у тебя в теле восемьдесят килограммов. И три раза в неделю тренировки. Сорок лет прошло с тех пор, а я, приезжая в Одессу, все ищу на Дерибасовской рыжего молодого парня, и никак не могу найти. А недавно был я у мамы на кладбище. И к воротам возвращался не по аллее, а пробиваясь сквозь кустарник между могилами. Чем дальше уходил я от маминого одинокого камня, тем позже рождались люди, которых приняла земля. А вот лежит уже почти и мое поколение, сочетая не сочетаемое - камень и изображение когда-то живого лица. И вдруг - не может быть! - Ицкерий Григорьевич Учитель. Господи! Это Изя. Еще три года назад он был живым. Я увидел лицо, которое уже не знал. Грустный пожилой лысый человек не вырывался из гранита, а словно бы прятался внутрь его. Но спрятаться ему так и не удалось - произошло чудо. Чудо, которое сорок лет назад чудом-то и не было. Лысая голова поросла рыжими густыми волосами. Рот оживила улыбка. - Ааа, это ты? Слууушай, здесь за уууглом продают горячие пи-пирожки с повидлом. Пе-первый сорт.