МЫ БЕССМЕРТНЫ В ПРОШЕДШЕМ
                         (Поэмы)

                    ГИПНОТИЗЕР



Он сказал: "Это море шумит". И тогда
Там, где небо виднелось в проеме окна,
Не возникнув, внезапно возникла вода,
И к ногам по песку подкатилась волна.

Он сказал: "А теперь я вам степь подарю".
И в глазах засветился рассветный огонь.
И тогда я доверился поводырю
И потрогал ковыль - и поранил ладонь.

Пять бунтующих чувств покорились ему,
Подчинились, утратив с реальностью связь,
Но в душе, погруженной обманом во тьму,
Искра тлела, внушению не подчинясь.

И стучал в колотушку недремлющий страж,
Чтоб сознанье мое не исчезло во сне,
Чтобы знал человек, сотворивший мираж,
Что пространство смещает он только во мне.

И порядок вещей не нарушен, пока
Понимает душа, погружаясь в туман, 
Что не может вселенную сдвинуть рука,
Что, игру принимая, я вижу обман.

Он устал и в часах моего естества
Повернул пролетающий в вечность песок.
Он сказал: "Возвратись!" И толкнули слова
Время вспять. И почувствовал это висок.

Он сказал: "Возвратись в свое детство!" И я
Ощутил, как разгладилась кожа на лбу,
И, сжимаясь, черта моего бытия
Точкой стала и вновь начинает судьбу.

И плывут облака над сибирским селом
Пахнет воздух опенками после дождя.
Клуб в бревенчатом доме, а там над столом, 
Над окном, над дверями портреты вождя.


Входят люди. Я вспомнить хочу имена.
Мое время летит на обратных часах.
И идет от конца до начала война.
Я себя узнаю. Неосознанный страх.

Подожди, не спеши, перевозчик судьбы,
Не причаливай лодку на том берегу.
Дай в окно наглядеться из теплой избы. 
Снег и солнце. И я по сугробам бегу.

И кончается память. Начало начал.
Колыбель. Голос матери. Небо. Исток.
И кричу я: "Уже наступает провал!
Дальше буду не я!" Но струится песок.

Я как будто гляжу в смотровую трубу,
Приближая к себе из минувшего дня
Чью-то линию жизни, чужую судьбу.
И течет моя кровь не во мне, до меня.

Лже-Харон! Ты маршрут перепутал. Шутя,
Правишь против теченья, нарушив запрет. 
Мы плывем вдоль другой стороны бытия.
Между тьмою и тьмой возникает просвет.

Перевернуто время, и я в нем один,
Перепутаны тайные нити основ.
Я расту от трагедии поздних седин
К одуванчикам первых младенческих снов.

Из меня вылетает смертельный свинец,
Если тот, кем стал я, был убит на войне.
Я гоню по вечерней деревне овец, 
И волнуются мысли чужие во мне.


 Я доверился морю, веслу, кораблю,
Птицелов, лицедей, дровосек, конокрад.
Я кого-то ревную, кого-то люблю,
Я кому-то молюсь десять жизней назад.

Чью я тень потревожил? Какие круги
Оголил этот телепатический срез?
Кто мои современники? Где вы, враги?
Ваше имя забыто, а я не исчез.

Круг закончен, другой проступает овал
В замурованном дереве, в балке стропил.
И опять меня нет. Но не страшен провал,
Потому что в минувшем я неистребим.

Мы бессмертны в прошедшем. Не зная конца,
Каждый тянет свой род от начальных племен.
Есть у матери мать, есть отец у отца,
Эта цепь опускается в сумрак времен.

Нет недревних  людей. И у всех он один -
Возраст предков. Касаюсь его глубины.
Ну, куда ты привел меня, мой господин?
Где кончается бездна моей старины?

Я боюсь, ты минуешь и эту черту,
В неподвижных глазах опрокинется свет,
Кровь остынет, и я провалюсь в  темноту, 
В пустоту не оставивших памяти лет.

Проскользну между пальцев магических рук,
Кану между словами, хранящими ток.
Возврати мое время, верни меня в круг,
Где судьбою еще не закончен виток.

Где меня узнает во дворе почтальон,
И машину под деревом ставит сосед,
И открыто окно, и звонит телефон -
Чей-то голос летит через тысячи лет.

И свободного не остается листа
Для имен в алфавитном блокноте моем.
И зияет в пространстве еще пустота
Там, где тело мое занимало объем.




            

           ОТЕЦ.



Я пробудился и уснул опять,
И вновь проснулся, чтоб себе не сниться,
И понял - время потянулось вспять, 
Сквозь память тянет голоса и лица.

Потом идет за память, за предел,
За узкий мир, с которым я был связан.
Снег, голый лес, осинник поредел, 
Год нынешний и сорок третий разом.

Я - с опытом теперешней души,
И мой отец, меня моложе вдвое,
И бесконечный строй.
-Стой, не спеши!
Найди его и оторви от строя!

Приметы есть:  в крови запекся рот,
У глаз морщины от дождя и ветра,
И главная - погибнет через год,
Тень смерти на лице уже заметна.

Не тот - со шрамом через всю щеку.
И не вон тот - седой наполовину...
И я свой взгляд по лицам волоку,
Царапаясь о жесткую щетину.

Иду сквозь строй, а строю нет конца.
И нужно по известной мне примете -
По тени на лице узнать отца, 
А с ней в шеренге этой - каждый третий.

Они еще живут, и горячо
Гуляет кровь под пыльной гимнастеркой. 
Еще им снятся женщины, еще
Их пальцы пахнут тертою махоркой.

Еще звучат вовсю их голоса,
Еще звучит их смех, уже некстати,
Еще у них есть деньги, адреса
И личные дела в военкомате.

Еще хранит для каждого жена
В шкафу костюм гражданского покроя.
Но тень легла, и мне она видна.
- Эй, все, кто с тенью, три шага из строя!

И трижды грянул снег взрывной волной. 
И словно из пустой железной бочки,
Катилось звонко слово вслед за мной
По строю новобранцев, по цепочке:

- Сын! Сын! Не пропусти меня! Постой!
Вдоль леса, в поле, на речной излуке,
На всем пути - кричащий этот строй,
Перед чертой протянутые руки.

Как искра по бикфордову шнуру,
Бегу я, мне нельзя остановиться.
Тускнее снег на мартовском ветру,
Темней судьбой отмеченные лица.

И вдруг за полем, в роще, под горой
(Наверно, накануне наступлений
Затишье было) оборвался строй.
Землянка. Вниз ведущие ступени.

Дежурный лейтенанту отдал честь.
Войти и мне? Вошел. Темно и сухо.
Сощурился, спросил: "Живые есть?"
"Пока что есть", - ответил голос глухо.

Потом привыкнут к темноте глаза, 
И я людей увижу, а покуда
Я слышу только голос, голоса:
"Ты кто такой?", "Зачем пришел?", "Откуда?"

И проступили контуры лица.
Один, второй, и я им отвечаю:
"Из будущего. Я ищу отца".
"Садись", - сказали. Наливают чаю.

      Их пятеро, и у троих видны
      На лицах мне известные приметы.
      "Ну, как вы там в тылу после войны?"
      "Все хорошо. Обуты. И одеты".

      "Дожить бы", - говорит негромко тот,
      Что первым отозвался. Он напротив
      Огня, но тень видна - не доживет,
      И я ему соврал: "Вы доживете".

Он поглядел и угадал, что вру,
И медленно, с кривой усмешкой, горько
Сказал, продолжив грустную игру:
"Конечно... В вашей памяти... И только".

Я замолчал, я опустил глаза,
Чтобы о жесткий взгляд не уколоться.
И снова слышал только голоса,
Как эхо из глубокого колодца.

"Сын... Сын... Отца..." У жизни на краю
Все было просто, больно и серьезно.
И голос мне сказал: "Ищи в строю".
"Искал и не нашел". "Ну, значит, поздно".

"Нет, похоронку принесли зимой,
А здесь у вас весна, начала марта".
Но дрогнул и сорвался голос мой -
Труба трубила, их звала команда.

И автомат поправив на груди,
Тот, самый разговорчивый, небритый,
Сказал: "Попробуй в госпиталь сходи -
Он, может, ранен, твой отец убитый".

Горела печь-буржуйка, от огня
Шел влажный жар тугими полосами,
И пятеро смотрели на меня,
Цепляясь за грядущее глазами.

Или душой за краешек души,
Как будто это можно, в самом деле.
Они ушли, и в утренней тиши
Я слышал, как их сапоги скрипели.

Мигал огонь в коптилке, на стене,
Где тусклый свет сменяла тьма густая,
Остались тени. Медленно ко мне
Они ползли, при вспышках нарастая.

Они  уже почти касались рук
Моих. Я ощутил под сердцем стужу,
Но вырвался, но выпрыгнул за круг
И двери гулко распахнул наружу.

Когда я вышел, в мире был апрель,
Гуляла смерть, и словно в оправданье,
Весенний ветер дул в свою свирель,
И яблоня цвела, словно дыханье

Солдатика, упавшего под ней,
Летело к небу и недолетело,
И разрослось, и сделалось видней,
Покинув тело, превратилось в тело

Цветка на ветке, а затем плода,
И семени, и нового дыханья.
Поскольку жизнь не может без следа
Сгореть, остыть, оставить мирозданье.

Я торопился, чувствуя острей
Дыханье жизни, передачу тока
Во времени, скользящем все быстрей
По краю мне отпущенного срока.

Вот госпиталь. Врачи. Ни мин, ни пуль.
Жизнь словно начинается сначала.
Но нет отца. А на дворе июль.
Уже июль! Уже осталось мало!

Уже, наверно собран пулемет,
Очкастый пулеметчик сел в теплушку.
И пуля есть. Но мой отец живет.
Лицо его темнеет на подушке.

Еще мы совпадаем на земле -
До выстрела, до выкрика, до вспышки.
Еще на госпитальном костыле
Тепло его руки, его подмышки.

Еще я с ним увидеться могу.
Но неспособно задержать раненье
Его в тылу, на тихом берегу
Какой-то речки местного значенья.

Я опоздал почти на сорок лет,
На сорок лет или на сутки только.
Старинный парк. Усадьба. Лазарет.
Приемная. Палата. "Его койка

Была вон там" - мне говорит сестра.
Прошел. Присел. Погладил одеяло.
"Да, выписался в пятницу, с утра".
А в небе уже солнце остывало.

И пуля напряглась уже в стволе.
Очкастый дужку придержал над ухом.
И снег уже лежал по всей земле,
Чтобы она отцу казалась пухом.

Сейчас он упадет под ту сосну,
Упрется в небо взгляд его незрячий.
- Эй, генерал, останови войну!
Придумай наступление иначе.

Пока он жив, пока он не упал,
Послушай, на короткое мгновенье
Останови, товарищ генерал,
Переиначь, переиграй сраженье!

Продли его короткую судьбу!
В день смерти отошли его к обозным!
Оставь при штабе!
Начали пальбу.
- Пригнись! - кричу.
Не слышит.
- Падай!..
Поздно.

Вот он глухой, незрячий - никакой,
Лежит и плачет, мой отец убитый.
И снег уже не тает под щекой
С царапиной от безопасной бритвы.

И ветер стих, и смолкли голоса,
И где-то эхо выстрела пропало,
И медленно восходит в небеса
Его последний крик колечком пара.

И долго будет длиться этот миг,
Не миг, а вечность, временная яма,
Сместивший, совместивший годы, крик -
Крик, над моей судьбой летящий -
- Мааааааааама!




                  ГОЛОСА

Чудом жизни  наделен,
Будто ахнул, прожил век,
Темный век свой, человек
Незапамятных времен.

Хмель в глазах светился зло,
В жилах выпуклых, тепла,
Молодая кровь текла.
Как же так? И все прошло.

Как же так! Орал петух,
Доносился лай собак,
Девки пели. Как же так!?
Жизнь ушла, и век потух.

Жили-были, жгли костры,
Гнали лошадей на луг, 
А оставили вокруг
Только плиты да кресты.

Целовались, что есть сил.
Ревновали. Как же так,
Чтоб вселенский вечный мрак
Эту искру погасил.

Чтобы скопом всех подряд
От дождей, от трав, от звезд
Ветер времени унес,
Словно листья в листопад?

Тайный ток чужих кровей, 
Чью-то злость и доброту,
Суету и маету -
Кровью чувствую своей.

Посмотрю на небеса,
Будто там отражено
То, что кануло давно,
И услышу голоса.

       Голос Писаря.

Гниль, чучело святое, куль с крестом.
Знать, волосы повылезли от страха.
Князь только б щелкнул золотым перстом,
Князь только б подмигнул, и нет монаха.

И хоть бы человек, а то - беда,
Юродивый - и тот повыше мастью.
Глаза косят, как веник борода. 
И надо же, чтоб бушевали страсти.

И надо же, чтоб около виска,
Когда он в руки брал перо, сначала
Вся боль земли, вся темная тоска
В набухшей вене билась и кричала.

И вроде, не совал в мирское нос.
Пройдет селом, потянет воздух разве,
А написал в грядущее донос -
Послание через века о князе.

Нет, чтобы так, как мы, пускай льстецы,
Слагающие добрые творенья,
Притворные, придворные писцы,
Поводыри слепого вдохновенья.

Не в правде суть, история глупа.
Кому нужны обглоданные кости?
Должна вести не в срам, а в храм тропа,
Когда придет к нам будущее в гости.

А этот карлик видит только грязь,
Он доверяет лишь крамольной сплетне:
"В подвале шилом раскаленным князь
Родного брата ослепил намедни".

И так годами - за главой глава
Все черное поведали чернила.
Какое здесь величие? Слова.
Слова, за что ж их вечность осенила?

Один наклон державной головы,
Один кивок, не больше - и назавтра
Никто б уже не написал главы
О том, что тайно похоронен автор.

Ни разу не качавшийся в седле,
Врага не повергавший на колени,
За что он, самый сирый на земле,
Один пройдет сквозь толщу поколений?

И этот крик, что бьется у виска,
Он выше поднимается, и выше.
А князь  казнит других, наверняка,
Беспомощно предчувствуя, что пишут.


      Мой голос.

И пишется слово, и часто моргает лампада,
И светится время, что вырвано словом из тьмы.
Пиши, летописец, хотя никому и не надо
Твоих откровений в начале бескрайней зимы.

Подуй на ладони, в окно посмотри - и за дело,
Послушай себя и, чего услыхал, запиши.
Так быстро уходим, за тенью торопится тело,
А вдруг и останется облачко, капля души.

А вдруг не исчезнешь ты, пасынок снежной державы,
Который испуганно сопротивляется злу.
Негромко уйдешь и появишься тоже без славы.
Кому воздавать, если тайно писалось, хвалу?

Воскреснешь и щелку продышишь в пространстве ледовом,
В спрессованной мгле отдаленный засветится час.
И вырвется мертвое время единственным словом,
Созвучьем, уже в словаре не означенном - аз.

Я - это конец и начало великих трагедий.
Аз есмь - в эту строчку вмещаются все времена.
Пожалуйся мне человек, что убили Редедю,
Что церковь сгорела, и что не взошли семена.

Пожалуйся мне, человек, не приемлющий злобы.
Перо наточи и лампаду поближе подвинь.
Холодная мгла за окном, за порогом сугробы.
Да будет услышано тихое слово: "Аминь".

               Голос женщины.

Что ж ты, князь мой, золотишь купола?
Пять костров над храмом взвил в небеса.
А в степи уже пропела стрела,
Будто по небу скользнула слеза. 
Что ж ты пир пируешь перед чумой,
От вина и мяса красный с лица?
Ты послушай, как из дали чужой
Конский топ гудит без края-конца.

Что ж ты зверя загоняешь в силки?
В серебро трубят твои егеря.
А ковылью,  а полынью - полки,
Будто тень метнулась нетопыря.

Я готова, князь, к ногам твоим пасть,
Закипают мои слезы в груди.
Хочешь, я глухой, слепой стану, князь,
Только ты беду услышь, разгляди.

Только ты не золоти купола,
Не роскошествуй,  не пей без стыда,
Не в бочонок бей, а в колокола,
Разошли гонцов во все города.

Наточи острее копья, молю,
Собери стрелков дружину, реву.
Только где тебе услышать в хмелю,
Во хмелю великом бабью волшбу.

Только что тебе до плача-суда?
У тебя на сердце зло и светло,
У тебя короче будет судьба -
Конь да латы, да с налету - в седло.

Да с коня - в траву у дальней межи.
Обагрится княжьей кровью трава,
И в страдальцы, и в святые мужи
Возведет тебя людская молва.

Ну а мне, куда бежать мне в тот час,
В тот, когда подъедет всадник к крыльцу
И, с коня слезая, бритвами глаз
Похотливо полоснет по лицу?

Что мне делать с красотою своей?
Как стереть со щек багрянец румян
Тех дремучих, тех горячих кровей,
Что кипят в нас от полян и древлян?

Двести лет душе метаться в бреду,
Триста лет не поднимать мне глаза.
Молчаливую мою наготу
Никогда мне не простят образа.

Ты попробуй, проживи мои дни,
Погляди на победителя смех,
На сожженных городов головни,
Что, как вороны, упали на снег.

От отцов ли то, от бабьих ли слез
У детей моих на долги века
Будут очи устремляться враскос,
И на дне их шевелиться тоска.

Тяжела моя судьба. Тяжела.
Но пока еще твоя правит власть, 
Погоди, не золоти купола,
Князь мой светлый, трижды проклятый князь.

Мой голос.

А когда на земле появляемся мы,
Разрушая эпохи, ломая движенья.
Из слепой пустоты, из бессмысленной тьмы
Возникает ушедших веков продолженье.

Имя - это потом, это после - судьба,
Это позже - души непосильное бремя.
Современники всех, мы древнее себя,
Мы приносим в грядущее прошлое время.

Каждый, будто кочующий чертополох,
Как зерно, бесконечно движение злака.
Мы ровесники по отложенью эпох
В позвоночнике. Свет возникает из мрака.

Нет не древних людей. Возле гор, у воды
Черепки и кострища - погашенный пламень.
И у каждого есть за спиною следы
Вдалеке, в глубине, затвердевшие в камень.

Гамлет, спрашивай, переменив времена.
Не посмей успокоиться в будущем, Вертер.
Даже если когда-нибудь смерть суждена,
Замечательно то, что мы в прошлом бессмертны.

Голос палача.

Не хруст костей страшит, не бабий плач,
Не крик, каким юродивый хохочет.
А этот стук в ушах - палач! палач! -
Как будто кровь по капле среди ночи.

Чужая кровь, она прошла сквозь нас,
Она гудит в нас, и отречься поздно.
Не плахи звон страшит, а мертвый глаз
И голова, упавшая с помоста.

Он что-то знал, он так глядел в упор,
Багровый, будто ожил на иконе,
Я видел - отражался в нем топор
И рукава по локоть, и ладони.

И площадь вся, и в небе облака,
И колокольня над толпой высоко.
Наверное, грядущие века
В нас глянули через слепое око.

Они сквозь стены толстые палат,
Через проемы узкие оконец
Врываются, и гул - палач! палач! -
Раскачивает звонницу бессонниц.

Я протестую. В полуночный час
Зачем мне одному такая доля?
За каждой казнью - княжеский указ,
За каждой смертью - княжеская воля.

Князь виноват, а все припишут мне.
Злодейство не соседствует со славой.
Он в будущее въедет на коне,
А я войду с секирою кровавой.

Державное величие храня,
Он пишет: "Плаха, плаха, плаха, плаха!"
А руки после липнут у меня,
И черною становится рубаха.

Я - провожатый, я - топор в руках,
Я гвоздь, скрепивший руки и распятье.
За что я осужден на этот страх?
Бессмертие даруют мне проклятья.
А я желаю смерти. Приговор.
Взмах и удар. И сладкий миг полета.
Ну, кто-нибудь решись, возьми топор.
Непросто? То-то. Гнусная работа.

Взмах  и удар, и смерть. В который раз
Смерть на миру, казнь тайная, в потемках.
Он так смотрел, в прожилках красных глаз.
Он что-то знал, он донесет потомкам.

Потом лицо свое попробуй спрячь.
Все отрекутся, ты один убийца.
О, этот стук в ушах - палач! палач!
И кровь по капле, и убитых лица.

     Мой голос.

Словно жил я в деревянном доме,
Нес мешок муки через село,
Плыл с ведром черники на пароме -
Так мне здесь печально и светло.

Так мне в каждом доме угол каждый
Дорог. Стол и кружка на столе.
Может, правда то, что мы однажды
Кем-то уже были на земле.

В листьях опадающих и в звездах
След ищу остывшего огня.
Может быть, когда-то к этим гнездам
Вел вожак по небу и меня?

Вековую чувствую усталость,
Понимаю травы и зверье,
Будто в этом озере плескалось
Смутное сознание мое.

Так тревожна полоса заката,
Облака просвеченная медь,
Словно видел этот край когда-то 
Жизнь мою - рождение и смерть.

       Голос  юродивого.

Не своею судьбой живу,
Будто снюсь себе наяву.
Захочу - закричу - во сне
Все дозволено делать мне.
Нет запретов. Хочу - пляшу.
Надоело жить - не дышу.
Кукарекай, публично лай,
Хочешь правду сказать - валяй.
Я - юродивый. Я - урод.
Род мой - нерадивый народ.
От пророка и алкаша
Скоморошья моя душа.
Дай копеечку дураку -
Я тебя святым нареку.
А и дашь, немного возьмешь.
Мой язык во рту, будто нож.
Если я промолчу, десну
Острием его полосну.
Не моя надо мною власть,
Берегись моей лести, князь.
Я шучу, не гляди в упор,
Словеса точу - не топор.
Не сходи на землю с коня,
Не буди дурака, меня.
Хорошо тебе на коне,
Да и мне спокойно во сне.
По церквям ходить, по Руси.
На копейку назад, прости.
Я - юродивый, я могу,
Если надо, и я солгу.
На монету назад, держи.
Только, князь, страшись моей лжи.
       
              Мой голос.

В золе остывшей уголек храня,
Чтоб пламя в холода не оскудело,
Жил человек, похожий на меня.
Такое удивительное дело. 

Смотрел на небо, говорил слова,
Сны видел и предчувствовал, и помнил,
И у него болела голова,
И он боялся темноты и молний.

А время шло, тонули корабли,
Летели стрелы, тетива звенела.
И жил двойник мой посреди земли.
Такое удивительное дело.

Проснувшись, ночью думал о себе.
И обо всем. О том, что месяц светел
В серебряном окне. И что в трубе
С душою разговаривает ветер.

Небес касались, в колокол звоня,
Душа летела, не покинув тела.
И жил да был похожий на меня.
Такое удивительное дело.

Стоял он у остывшего пруда,
И с листьями осенней круговерти
Кружила мысли темная вода -
О матери, о старости, о смерти.

Как так - война, безумие огня,
Насилия, бесправия, расстрела.
И человек, похожий на меня -
Такое удивительное дело.

      Голос далекого предка.

Пахнет кровью оттепель посреди зимы
Притаился Новгород, ждет вестей.
Будут вести черные от гостей,
Будет путь от терема до тюрьмы.

Едет войско царское, долог скрип саней.
Сумерки дорожные, снег и мгла.
Раскачались сами колокола, 
Ясный сокол - звон впереди коней.

Ух, охота первая, глохнут егеря,
Нет родства, нет памяти, только гнев.
Деревеньки, съежившись и присев,
Смотрят перепуганно на царя.

Стерлась под полозьями наледь до травы,
Словно сажа клочьями над землей -
Тянутся за царскою колеей
Вороны на Новгород из Москвы.
Нет у зла ни прошлого, ни судьбы.
Молод царь, и молодо его зло.
И горят, чтоб было царю светло,
У дороги в сумерках две избы.

Две лучины яркие, каплет в снег смола.
Что там дальше? Тьма в ледяных верстах.
И клубится тысечелетний страх
Впереди от царского ремесла.

Страх и радость рабская. Ай да славный царь!
Ай да сила, господи сохрани!
Не щадит своей золотой родни.
Пламя гасит, вроде сдувая гарь.

Дунет - и останется ледяная мгла,
Месяц окровавленный меж берез.
Если что учуял - пиши донос,
В деле государевом нету зла.

Славный путь на Новгород, сосны января.
И стоят на всем роковом пути
Тени тех, кому уже не уйти
Завтра от разгневанного царя.

Тени за обочиной, занят царь игрой,
Не моргая, пристально смотрит в тьму.
Если померещится кто ему
В том строю, покинет он этот строй.

А за первой линией виден новый ряд,
А за ним грядущие, не свои,
Мертвые, возвысившись на крови,
Ночью на чужого царя глядят.

Время непроглядное, поминальный звон.
Едет царь, и в будущие века
Улетают черные облака -
Темнотой укрытая тьма ворон.

   Тот же голос через 500 лет.

Добрый царь на Руси. Дела.
И толпа вчера безъязыка,
Разговорчива и смела - 
Разрешил говорить владыка. 

Столько смелости у страны,
И отчаянья, и отваги.
Где вчерашние молчуны,
Говорливые по бумаге?

Где вчерашние шептуны
С одинаковыми речами?
Нет сегодня ничьей вины,
Жертвы сблизились с палачами.

Злак смешался и лебеда,
Изменило значенье слово.
Добрый царь на Руси. Беда!
До него мы любили злого.

До него - что вопрос, то допрос,
Что ни песня - куплет из гимна,
И строчила душа донос
На себя себе анонимно.

Государевы виражи -
Тем - темница, этим - светлица.
Так удобно принципам лжи,
Оступаясь, не поступиться.

Полно. Это не мы вчера,
Это кто-то жил по-другому.
Добрый царь на Руси. Ура!
Слава доброму, а не злому.

Все кричат, и я покричу.
Не опасно со всеми. Можно.
И похлопаю по плечу
Самого царя осторожно.

Лиц не видно, темно от спин,
Не спокойна людская глыба.
В гомонящей толпе один
Лишь юродивый нем, как рыба.

Он когда-то злому царю,
Властью проклятый нечестивец,
Крикнул с площади: "Благодарю
За копеечку, царь-убивец".
                        Мой голос.
В нашем городе состарился дурак.
Несуразные нашептывал слова.
Суетился, кувыркался, гнул пятак -
А гляди, как поседела голова.

Ни войны не испытал он, ни беды,
Обошли тревоги смутную судьбу -
А гляди, какие скорбные следы
Жизнь безумная оставила на лбу.

Балагурил, не считал свои лета,
Колесом ходил, носил один носок -
А гляди, как на смешном лице шута
Время сделало трагический мазок.


 Хор моих современников.

Мы судим, мы - судьи
Прошедшим эпохам.
Минувшие судьбы
Лежат перед оком.

Всевидящим оком
Грядущего века.
К пророкам. К истокам
Судьбы человека.

К порокам. К порогам.
К дворцам и гробницам!
К восходам, к востокам, 
К забытым столицам!

К вам, давние люди,
Бесславным и славным.
Приходим - да будет
Сокрытое явным.

Вы жили. Мы - живы,
И этим не лживы.
Мы вам не подвластны.
И этим опасны.

Мы - поздние страсти,
Мы - поздние страхи.
И нет на нас власти.
И нет на нас плахи.

Вы нас ожидали.
В минуты бессонниц,
В минуты печали
Стучалась к вам совесть.

И вот сквозь потемки,
Сквозь толщу столетий
Пришли к вам потомки -
Посмертно ответьте.

Вам вешалось, жглось
На земле безответно.
Живым не пришлось -
Отвечайте посмертно.

Не богу и не сатане,
А живущим,
А смертному мне - 
Человеку в грядущем.



                 




















 
 ВСТРЕЧА С БЕЗДНОЙ.

                              *
                        *          *
Свет лился через узкое оконце,
И на скамье, на каменной плите
Медовый отсвет утреннего солнца
Был словно осязаем в темноте,

Густой и непроглядной в отдаленьи,
Как будто оседали в этой мгле
От вод и трав отторгнутые тени
Людей, когда-то живших на земле.

И в этот мрак, качающийся трудно,
Как колокол чугунного литья,
Ворвался свет сегодняшнего утра,
Жизнь озарила круг небытия.

Свет двигался по сумрачному храму,
То гас, то загорался, как свеча.
По-видимому, ветер трогал раму
И изменял движение луча.

И я следил, как освещали блики,
Летящие от света в стороне
Овец с людскими лицами и лики,
Остывшие на каменной стене.

Потухший мир. Он выглядел иначе,
Чем наш. Теряясь в сумрачной дали,
Я шел за гранью сущего, незрячий,
И Моцарт был мне дан в поводыри.

Его играли в храме для туристов,
Сжимавших подбородки, лбы, виски,
Глядящих на движенья органиста
Прищуром полным суетной тоски.

Свет полз, из тьмы выхватывая спины,
И взмах руки, и поворот лица,
И сумочку из грубой мешковины
С портретом бородатого певца.

Туризм, посягнувший на искусство.
Все пушкинисты, мода на Париж.
Духовность напрокат, в рассрочку чувства,
Бум прилипал, причастности престиж.

И вздрогнул звук, толпою окруженный,
Запел орган из древней темноты,
Как будто шел по храму обнаженный
И не стыдился светлой наготы.

И вечностью мгновение казалось
В косом луче, влетающем в проем. 
И музыка моей души касалась,
Я шел за ней и думал о своем.

О чем? О том, что не вместилось в слово,
Что призрачно, рассеяно, как свет.
О том, что время - выдумка живого.
Равны для камня день и сотни лет.

И как ни примеряйтесь, как ни мерьте,
Как не дробите век на звенья дней,
А время - это измеренье смерти,
Вернее, страх природы перед ней.

Я видел этот страх. Кончалось лето.
Своих домашних путая в бреду,
Мой дядя умирал. И было это
Под окнами, у дерева, в саду.

Летел косяк над крышею по кругу,
Горячий ветер шарил по кустам,
Я подошел, и он вцепился в руку,
Как будто я был здесь, а он был там,

За гранью жизни, за чертой предела.
Я чувствовал рукой, как не спеша
Необратимо покидала тело
По капельке, по облачку душа.

Уже почти остыв у горизонта,
Краснело солнце в зеркале окна.
Я помню, как он возвратился с фронта
Счастливый, вечный, звезды, ордена.

Я помню его твердую походку,
И громкий голос, облику под стать.
Я помню, как он вел по морю лодку,
Ладонью сжав мотора рукоять

Как руку мне потом, на смертном ложе.
Так вот в чем время - в памяти, во мне.
Я вспоминал, и шел мороз по коже,
И луч скользил по каменной стене.

Он умирал. И он купался в море.
Смеялся он. В его душе был страх.
И это все. Я вздрогнул. А в соборе
Уже не Моцарт властвовал, а Бах.

                        *
                  *          *
В переплетеньи музыки и света,
И темени - душа была чиста.
Я вспомнил древнеримского поэта,
Что умер до рождения Христа.

В то время главной темой были галлы,
Рим накалялся, мир разгорячив,
А он писал о том, что толстый малый
В суде каком-то был красноречив.

И кто-то сзади, стало быть, без чина,
Выкрикивал через гудящий зал:
"Валяй еще, пузатый, молодчина!"
И вскакивал, и руки поднимал.

Через века, оглохшие от гула,
Услышал я биение сердец,
Меня строка встревожила Катулла -
"Валяй еще, пузатый, молодец!"

Что, Цезарь, ты считаешь не по праву
Из лоскутов мы прошлое кроим?
Не думал, что делить придется славу
Со смертным современником своим?

Когда кричал народ, и в трубы дули,
Встречая возвратившихся с войны,
И ты над всеми возвышался, Юлий, -
Он был в толпе, смотрел со стороны.

Искал свою неверную подругу,
Губами в такт мелодии трубя,
И машинально поднимая руку,
Как все вокруг, приветствовал тебя.

С товарищем о женщинах злословил.
Кто мог подумать, что спустя века,
Сорвавшись, упадет листок лавровый
В его ладони с твоего венка?

А кто из нас получит это право -
Быть вечным? Чьи воскреснут имена?
Чей подвиг назовет слепая слава,
Прозревшая в чужие времена?

Двадцатый век. Он не уйдет бесследно.
Высокий век, он в свой последний миг
Тех назовет, чье прошлое бессмертно
Из смертных современников моих.

Мне повезло: я жил одновременно,
Улыбку видел, помню взмах руки
Того, кто вышел на тропу Вселенной,
Земному притяженью вопреки.

Мне повезло, я жил в одном столетьи
С тем, кто на плаху шел, верша добро.
Я - рядовой участник и свидетель
Эпохи, расщепляющей ядро.

С удачами и бедами своими
Мы были человечеством, и нас
Века спустя из тлена вырвет имя
Того, кто время двигает сейчас.

В чужом бессмертьи мы бессмертны станем,
Продлимся, прорастем, когда уйдем.
Так римский воин, древний латинянин
Нашел бессмертье в имени твоем.

Нашел бессмертье в имени Катулла,
Поэта, неудачника, враля,
Нашел, хотя судьба его минула,
Звезда потухла, вымерзла земля.

                          *
                   *            *
Так говорил я с Цезарем, и странно
Вновь возвращался к свету у окна,
Перенесенный музыкой органа
В другую жизнь, в иные времена.

Но возвращаясь, на одно мгновенье,
Как птица, замедляя взмахи крыл,
Я тормозил свое воображенье
Над улицей, где я ребенком был.

И мама у порога мне кричала,
Рукой могильный сумрак отстраня,
Кричала, улыбаясь мне устало:
"Ну  как тебе живется без меня?

Уже стареешь?" "Да, давно старею!"
И вздрогнул свет, и стала гуще мгла.
И музыку почувствовав острее,
Спустился я. И мама подошла.

И тень мою погладила, и скрылась,
Слилась с кустом у дома, со стеной,
Судьбу свою благодаря за милость,
За позднее свидание со мной.

А я остался около порога,
Сел на ступеньку памяти, и вот,
В своем былом освоившись немного,
Стал собирать друзей на странный сход.

И показалось мне обыкновенным,
Обычным то, что, музыкой влеком,
Я был в соборе и одновременно
Я пребывал во времени ином.

В том возрасте, где не горька отрава
Предчувствий, сплетен, строгого суда,
Где будущее озаряет слава,
И над тобой не властвует судьба.

И ты не открываешь счет обидам,
И потому друзьями окружен.
Они пришли ко мне, но я не выдам,
Что тайною суровой наделен.

Я только с ними посижу, покуда
Прозрением душа озарена,
Не рассказав, что я пришел оттуда,
Где в их бровях светлеет седина.

Я только гляну косо из-под челки
На то окно, где из другого дня
Загадочно сверкнут глаза девчонки,
Что из-под челки глянет на меня,

Когда поднимет занавеску ветер
И приоткроет давнее бытье.
Я не скажу ей, что недавно встретил
Сорокалетней женщиной ее.

Красивой, но уже не ждущей чуда,
Как там, в квадрате темного окна.
Я только гляну на нее,  покуда
Прозрением душа обнажена.

Увижу лишь приятеля, с которым
Мы шли по кругу, по витку кольца,
И бесконечны были разговоры
О том, что у Вселенной нет конца.

-Нет! Решено! -  Мы напрягали лица,
Улавливая ход небесных тел.
- Ну, вот она за солнцем длится, длится.
Но все же где-то должен быть предел?

Конец! - Мы останавливались даже.
Глядели вверх, где звездная пыльца
Летела. - Вот конец. А что же дальше?
А дальше снова нечто без конца.

Мой век перевалил тропу подъема.
Мне сорок лет уже, но до сих пор
У стен давно разрушенного дома
Я продолжаю этот разговор

С тем мальчиком. - Конец! И бесконечность!
Путь неба к небу! От звезды к звезде!
И так же страшно всматриваться в млечность, 
Рассыпанную где-то и нигде.

Так вот в чем время - встреча бездны с бездной.
Влетевшее ненадолго в меня,
Оно - межзвездный мрак и свет небесный,
Движение небесного огня.

               *     
        *            *
Недавно в Подмосковье среди снега,
Хрустящего на холоде ночном,
Мне говорил, указывая в небо,
Случайный мой попутчик, астроном:

"Входите, это наша мастерская, -
Он в сторону шагнул, втянул живот
И сделал жест, как будто пропуская
Меня туда, где посветлее свод

От звезд, летящих по небу с востока. - 
Вы взвеситься желаете? Весы.
Вот Ковш. Отпейте Млечного потока. -
Присвистнул он. - А это наши Псы.

Вон Лебедь. Подойти поближе? Можно.
Как, не устали? Может быть пора
Сойти на землю? Только осторожно.
Там где-то яма, Черная дыра.

Пока что не изученная штука.
Скажу вам, обходя сии места,
Находит современная наука
Провал небес подобием моста

Меж двух галактик. Потайные двери,
Космического шторма торжество,
Труба, что тянет вдаль, к ближайшей сфере
Из нашей звездной сферы вещество.

Возможно, все, ушедшее бесследно,
Возникло за невидимой стеной.
И вечны мы, и длимся мы бессмертно
Там, где законы физики иной.

Что, сбрасывая притяженья бремя,
От нас уходит, тайну обретя, -
Погасшая звезда, сознанье, время
К безвременью другого бытия

В соседний космос? В виде одолженья,
Учитывая наш недолгий век,
Позвольте предложить вам продолженье
Вон там". И он перчатку бросил вверх.

Туда, где стыли звезды. Под ногами
Пел снег. Морозно гулок был простор.
Мы шли и говорили. В звучном храме
Я вспомнил этот странный разговор

С хозяином ночного небосвода
Или его привратником скорей.
Я думал, почему ушла природа
От изначальной мудрости своей?

Зачем мы смертны? Так ли начиналась
Жизнь в первой, перечеркнутой главе?
Делилась клетка - исчезала старость,
Явив собою молодости две.

О, если бы и нам такая участь!
Не уходить неведомо куда,
Не сознавать, беспомощностью мучась,
То, что и мы, увы, не навсегда.

Вот делится моя душа живая,
Вот плоть моя уводит время вспять.
Прекрасно жить на свете, сознавая,
Что будет мне шестнадцать лет опять.

И мама встанет, станет молодою,
Как век назад, тогда, после войны.
Пойдет через дорогу за водою,
И будут ведра издали слышны.

И катер пробежит по синей глади,
Плеснется рыба, и блеснет весло,
И волосы смеющегося дяди
Взметнутся, словно чаячье крыло.

Случалось это все само собою,
Существовало наравне со мной
Материей, сознанием, судьбою,
А стало эхом, памятью одной.

К чему же, если только на мгновенье
Мы покидаем камень и металл,
Мучительно в глазу кристаллик зренья
Магическое свойство обретал?

И если нам водой и глиной снова
Стать суждено, едва шагнем за грань,
Кто скажет - для чего взрывало слово
Мучительно мычащую гортань?

Зачем? А  если мы несправедливы,
А если очистителен провал.
Ведь вечность всем - то это значит живы
И те, кто лгал, лукавил, предавал.

Бессмертны все - и, значит, непокаян
И не наказан сменою времен,
Несет окровавленный камень Каин,
Нет смерти - значит, жив еще Нерон.

Никто не умер - значит, зло несметно,
И торжествует ворона крыло.
Не торжествует! Раз добро бессмертно,
Не страшен Каин, не опасно зло.

Равны ль они - добро и зло - по весу?
На чашах бытия различен вес.
Ведь отдали б мы вечность и Дантесу,
Когда бы Пушкин вместе с ним воскрес.

Зачем же, одарившая у входа
В свой светлый храм всех вызванных из тьмы,
Так щедро одарившая природа
Не видит нас, когда уходим мы?

Зачем с концом разорвано начало?
Сто поколений для чего прошли?
И каждое из них себя считало
Единственным хозяином земли?

К чему Катулл? К чему суровый цензор
Марал  начало пушкинской строки?
Зачем пятидесятилетний Цезарь
Задумался у роковой реки?

Зачем он счастлив был, уже под старость
Решившись на великое, хотя
Пять лет ему всего и оставалось
До ямы, пустоты, небытия?
Зачем и мне все то, что я услышал,
Что я прочел, чему был в жизни рад,
Квартира наша с окнами на крышу
Другого дома, дикий виноград,

Опутавший косяк балконной двери,
Мальчишка, ноги свесивший в окно -
Мой сын, который непременно верит,
Что и ему бессмертие дано.

Что по необъяснимому закону
На перекрестках все часы стоят,
Когда ему звонит по телефону
Девчонка, двушку бросив в автомат.

Стремительности не воспринимая,
Сидит мой сын на утреннем окне.
Так что же время? Вне меня прямая?
Или пружина, сжатая во мне?

Что служит измерением, основой
Ее пределов - вечность, миг, судьба?
Так думал я и возвращался снова
К себе от сына, к небу от себя.

От неба к детству и от детства к маме,
За кругом круг, за взмахом крыльев - взмах.
Так думал я, и свет скользил, и в храме
Еще звучал, уже стихая, Бах.



Зачем!? Между вопросом и ответом
В сознаньи это слово проросло.
Добро сквозь время прорывалось светом,
Когда во тьму спрессовывалось зло.

Бессмертие нам только подмигнуло
Звездой, летящей через толщу лет.
След сына моего и след Катулла
Соединил в пространстве этот свет.


                  


               КОВЧЕГ

Едва на востоке засветится день,
Он встанет и будет незлобно
Ругать сыновей за болтливость и лень,
Строгать маслянистые бревна,

Костры разводить и готовить смолу, 
Работать до позднего часа.
И только к полуночи сядет к столу -
Жевать подогретое мясо.

Уснет тяжело и услышит во сне
Раскаты далекого грома.
И рыбьи глаза загорятся в окне
На дно погруженного дома.

Здесь мама любила сидеть молодой,
Смотрела на небо и пела.
И сердце наполнится темной водой,
И вздрогнет уснувшее тело.

А утром, подняв до рассвета родню,
Он снова покинет селенье,
Чтоб делать из дерева гофер ладью,
Поверив в свое сновиденье.

Он строит корабль второпях, без затей,
Без киля, без мачты - попроще.
И вот уже длинный, на триста локтей,
Ковчег протянулся вдоль рощи.

И деревом пахнет, и каплет янтарь,
Струится вечерняя нега,
И, смутно предчувствуя тайное, тварь
Стремится к подножью ковчега.

Но завтра о ней, а сегодня - пора.
Он воду берет из колодца,
Он теплое мясо жует у костра
И медленно сну отдается.

И видит - как доски сарая поток
Несет, и вздувается пена.
А был в паутине живой потолок, 
И пол был упругим от сена.
И лезло из щелочки каждой в амбар,
Врывалось в слепое оконце
Густое и дымное, словно угар,
Литое вечернее солнце.

На сене лежала нагая жена,
Усталая, теплая, рядом.
И луч, пробиваясь сквозь тьму из окна,
На белый живот ее падал.

Вся память его обернется бедой,
Печали не будет предела,
И сердце наполнится темной водой.
И вздрогнет уснувшее тело.

Проснется, у двери поднимет лозу,
Зевнет и собаку отгонит.
Как просто поймать за крыло стрекозу,
Кузнечика спрятать в ладони.

Как просто, когда неизвестно тебе,
Что стал ты отныне пророком,
Что тайная власть повелела судьбе
Продлиться, но сделаться роком.

Как просто к воде сквозь полуденный зной
Теленка вести мимо сада,
Не слыша, как грустно мычит за спиной
Беду угадавшее стадо.

Потом к водопою погнать по песку
Ягнят разномастную пару, 
Не видя в глазах вековую тоску -
Привыкшую к жертвам отару.

Не трудно живется, когда ты, как все,
Когда ты ничем не отмечен.
Стоишь у порога, идешь по росе.
Не вечен - поэтому вечен.

И смотришь легко, как готовит обед
Соседка за редкой посадкой,
И старый забор поправляет сосед,
Любуясь женою украдкой.

И женщина сливы несет на базар,
Плечом упираясь умело
В корзину. И там, где не тронул загар,
Белеет и светится тело.

Как просто, когда повторится опять
И холм, и ветла над колодцем,
И так же безжалостно будут хромать
Мальчишки за сельским уродцем.

Но время уходит, сползает с земли,
И прошлое не повторится.
Уже поднимается море вдали,
Кричит незнакомая птица.

Уже поползли муравьи в высоту,
На выгоне мечутся кони.
И линия жизни - на эту и ту
Распалась на жесткой ладони.

На эту, уже обреченную, но
Поющую в листьях оливы,
Хранящую в темных подвалах вино,
В корзинах несущую сливы.

На эту, не ведающую пока,
Что псы надрываются в лае,
Затем, что поток, разорвав облака,
Уже перешел Гималаи.

И на бесконечно пустынную - ту,
Где времени счет - от истока,
Где страшно смотреть у костра в темноту,
Стареть одному одиноко.

Где мир без людей, без огней деревень,
Тропинок, прилипших к подошвам,
Где бродит за ним безутешная тень -
Тяжелые мысли о прошлом.

Ему раздувать остывающий жар,
Сводить разведенные звенья,
Он жертвою станет, приняв этот дар -
Свое пережить поколенье.

Слепого, что с хриплою ходит трубой,
Нелепою музыкой муча.
(Уже засветила над общей судьбой
Бесшумную молнию туча.)

Торговку, соседа. (Беспечен сосед.
Неведенье - горькое счастье.)
И тех, кто не сможет родиться на свет,
Кто будет убит до зачатья.

Сестру, теребящую пряжу с утра
На мокрой траве у колодца.
Вот шерсть для одежды готовит сестра,
А прясть ей уже не придется.

Он тоже исчезнуть бы смог навсегда,
Как тень, как вода из колодца,
Но нить человеческой жизни тогда
На этой судьбе оборвется.

И он не велит оступиться душе
И времени кануть в отсрочку.
Он будет раздетый лежать в шалаше
И пить от тоски в одиночку.

Но в слабости этой есть святость, не грех,
Печали слепой - не до срама,
Куда тяжелее осудится смех,
Глаза не отведшего, Хама.

С кем горе свое разделить на земле?
Темнеют небесные своды.
Уже на просевшем его корабле
Вся Красная книга природы.

Уже его волны уносят, ревя,
Потухла толпа на причале,
И молча на берег глядят сыновья,
Жена отвернулась в печали.

Жестокая сказка со страшным концом.
Недоброе чувствуя, братья
Кричат. И стоит он с потухшим лицом,
И слышит мольбы и проклятья.

И буйвол ревет, и свернулась змея,
Овца по соседству с гиеной.
И всем человечеством стала семья -
На шаткой корме во Вселенной.


           ПЛАКАЛЬЩИЦА.
                     
Светит издали окно,
Одинокая избушка.
В ней живет давным-давно
Древнерусская старушка.

Все дома, поселок весь
Перешел на правый берег,
А она осталась здесь.
Печку топит, стены белит.

Воду пьет из Иртыша.
На пригорок да с пригорка
Тянет, тяжело дыша,
Потемневшее ведерко.

В суматохе будних дней,
И тем более воскресных,
Не стучатся в гости к ней
Жители из сел окрестных.

Но когда придет беда,
Где случись покойник в доме,
Люди скорбные сюда
Приплывают на пароме.

А она сойдет во двор,
Отзовется сердцем зрячим,
Скажет: "Что за разговор?
Человек ушел - поплачем".

Столько лет свой скорбный сказ
Сочиняет у могилы.
И опять, как первый раз,
Выдохнет тихонько: "Милый!"

Спросит, загорясь душой:
"Мы ль тебя не привечали?"
Кто ей умерший? Чужой. 
А она в такой печали.

"На кого оставил нас?"
Не она  его рожала,
Не она  в суровый час
В край далекий провожала.

Не сестра и не жена,
Не кровинка от кровинки,
Где подслушала она, 
Как он пел на вечеринке?

Как он, не жалея сил,
Брался за любое дело -
Сеял хлеб, траву косил?
Где, чужая, подглядела?

"Без тебя завянет сад!
Май не отзовется громом!
Лебеди не прилетят!
Звезды не взойдут над домом!"

Плачет. И звучит пока
Голос времени чужого,
Словно в давние века,
Всем повелевает слово.

Только солнце назовет,
Только поле вспомнит с болью -
Солнце падает на лед,
Черный снег метет по полю.

Две стихии - скорбь и страсть -
Правят голосом нетвердым.
Кто ей дал такую власть -
Говорить на равных с мертвым?

Вспоминать с ним летний луг,
Голос деда, взгляд отцовый,
По воде плывущий круг -
След от брошенной подковы?

Месяц, женщину, коня,
Ночь, гремящую грозою!
И стоит вокруг родня,
Просветленная слезою.

И не только боль уже
Правит сумрачно на тризне,
Загорается в душе
Торжество минувшей  жизни.

Жить на свете повезло
Горячо, тревожно, лихо.
"Что ж ты, смерть, лютуешь зло?" -
Напоследок скажет тихо.

И исчезнет, не прося
Серебра, почета, славы.
Сгорбится, сожмется вся
На ветру у переправы.

Дома разожжет огонь,
Сядет, втянет шею в плечи.
Будет биться рыжий конь
В каменном проеме печи.

Будет ветер выть в трубе,
Будто во поле волчица.
Станет думать о себе:
"Повезло и мне родиться.

Повезло, что есть трава,
Голос грома, запах дыма".
Так легко скользят слова,
Так их тяжесть ощутима.


        МОЛИТВА.
                  
            Марии Макаровне Данилевич.


            Наша хозяйка смотрела в окно и молилась,
Будто не бог ее слову внимал, а сосед.
"Господи, - губы шептали ее,- окажи свою милость,
Выслушай, как мне живется на старости лет".

И замолкала, чтоб это же молвить сначала.
Так проверяют, возник ли к словам интерес.
И говорила о том, как картошку копала,
Как ей не выделил досок на крышу собес.

"Хоть бы за деньги продали, не надо бесплатно.
Жди, говорят, а когда уже ждать, как зима".
И ничего не просила. "Да что уж там, ладно,
Ты не волнуйся, я как-нибудь справлюсь сама.

Матерь твоя, видно, тоже была одинока.
Сына убили, какое ей было житье?"
Села на дерево рядом с избою сорока.
Взгляд отвела, чтобы не отвлекала ее

Птица, а губы шептали: "Приснилось намедни,
Как в сорок третьем, на скользком яру, за мостом
Нес пулемет на плече, спотыкаясь, мой средний.
Точно как ты, поднимался на холм под крестом.

Сына я видела, как он участвовал в битве".
Люди прошли, поклонились с улыбкой окну,
Быстро ответила им и вернулась к молитве.
"Что это я тебе все про войну и войну?

Встретилась мне председательша наша, Петрова,
Думала я, что давно и в живых ее нет.
Старенькой стала, а голос все тот же: "Здорово!
Сколько не виделись зим, - говорит, - сколько лет?

Ты не держи, если что там случалось, обиды.
Мне было хуже, да я никого не виню.
Надо пахать, а в деревне одни инвалиды.
Требуют хлеб, а пшеница горит на корню".

Не говорили во время войны и разрухи.
Наговорились о времени прошлом сейчас.
Может, в деревне всего-то и есть две старухи -
Я да она, остальному селу не до нас".

Наша хозяйка молилась. Казалось хозяйке,
Что во дворе, ей кивая, стоит у окна
Седенький бог в сапогах да потертой фуфайке,
Гость ее редкий, с которым старела она.

Так и глядела на землю и небо в окошко,
Солнце садилось, вечерние тени черны.
И говорила о главном - Петрова, картошка,
Осень кончается, сын не вернулся с войны.







        В МОНАСТЫРЕ.

Мы приедем в воскресенье
В монастырь в начале дня.
Настоятельница Ксенья
Знает много лет меня.

Скатерть расстелив, монашки
Принесут стакан воды,
Чтобы на столе ромашки
Появились до еды.

Свечка высветит иконы,
А чтоб не был стол наш слеп,
Теплый, только испеченный
Посредине ляжет хлеб.

Настоятельница Ксенья
Одарит улыбкой нас.
Я привез ей от давленья
Порошки и в этот раз.

Принесут овечью брынзу.
Луч, летящий от окна,
Поломается о призму
Штофа, полного вина.

Ярко разгорятся краски.
Студень, зелень чеснока,
Яйца, крашеные с пасхи,
Помидоры с погребка.

Разносолов сотворенья.
Праздник, теплота, покой.
Настоятельница Ксенья
Пригласит к столу рукой.

Настоятельница Ксенья,
Когда рушилась земля
Монастырского владенья,
Достучалась до Кремля.

И сказала высшей власти,
Богу светскому, она
Тихим голосом без страсти:
"Сто монашек, как одна,
Примут смерть в соседней речке,
Если буйные ветра
Дунут и задуют свечки -
Дом наш около Днестра".

Бог был в добром настроеньи,
Он, прикрыв ладонью смех,
Настоятельнице Ксенье
Возразил: "Но это грех".

"Ничего, - она сказала,
Поднимая твердый взгляд, -
Если согрешим, то мало.
Грех во имя правды свят".

И остался меж холмами
Сад и для овец пустырь,
Двор и церковь с куполами -
Незакрытый монастырь.

Ранней службы вдохновенье,
Синий звон в вечерний час.
Настоятельница Ксенья
К звонарям допустит нас.

Две монашки, две звонарки,
Возносясь под купола,
В звоннице, небесной арке
Покачнут колокола.

Их высокая обитель 
Не видна со стороны.
Первый раз поднялся зритель,
И монашки смущены.

И не скрыть им это чувство,
Угловатость смуглых рук.
Но спасительно искусство,
И уже восходит звук.

И нажмет босой ногою
Колокольную педаль
Первая из них, благою
Музыкой наполнив даль.

И вторая сдвинет с места
Колокольные шнуры,
Медным гулом благовеста
Сблизив дальние миры.

Две крестьянки, запах пряный,
Два незримых звонаря,
Бессловесных, безымянных,
Женского монастыря.

Ласточки небесной кровли,
Духом, затаившим стон,
Плотью, скрытой страстью крови
Сотворили этот звон.

Эхо раннего христианства,
Атомной зимы хорал.
Неба полое пространство
Превращается в металл.

Дрогнул ствол, качнулся колос,
Голос всех земных тревог,
Будто мой вознесся голос.
И его услышал бог.